Авторский сайт Александра Коротко

Разговор Максима Ходака с поэтом, прозаиком и эссеистом Александром Коротко о поэме «Стус», свободе поэта, природе творчества, переводе и о том, почему фигура Василия Стуса особенно остро звучит сегодня.

Интервью записано на английском языке. Ниже — русская текстовая версия. Видео с украинскими субтитрами: https://youtu.be/ymO3S-jopzs

Максим Ходак: Наш сегодняшний гость — Александр Коротко, поэт, прозаик, эссеист, автор почти 40 книг, чья поэзия переведена примерно на 20 языков, член Европейской академии наук, искусств и литературы и почётный член English PEN. Но сегодня мы сосредоточимся прежде всего на одной книге — поэме «Стус», которую Glagoslav Publications только что выпустило одновременно на пяти языках. Это необычное издание: оригинал вместе с украинским, английским, немецким и польским переводами. Это книга о человеке, который заплатил жизнью за право говорить правду, а также о том, что происходит, когда государство вступает в конфликт с поэтом. Александр, приветствую.

Александр Коротко: Добрый день. Я очень рад, что у нас есть такая возможность и что я могу поделиться своим взглядом и ответить на многие ваши вопросы.

Максим Ходак: Спасибо, что согласились на это интервью. Я хотел бы начать с нескольких вопросов о вас. Вы родились в Коростене. Учились в Одессе, а сейчас живёте в Киеве. Если бы вас попросили назвать место, где вы впервые почувствовали себя поэтом — не где написали первое стихотворение, а где по-настоящему это ощутили, — какое из этих мест вы бы назвали?

Александр Коротко: Это я помню очень хорошо, потому что это был переломный момент в моей жизни. Это произошло в Одессе. В начале 1970-х, в Аркадии. В молодости я очень любил рыбачить, и вдруг услышал внутри себя голос. Этот голос диктовал мне стихотворение, какой-то текст. Я был потрясён. Это было что-то необыкновенное. До этого я уже писал, и много. Писал с семи или девяти лет. Я всё время писал, читал и писал. Но тогда возникло ощущение совершенно другого контакта с чем-то высшим. Я пока не буду называть это божественным — мы ещё к этому вернёмся. Тогда я это почувствовал. Я почувствовал это в начале 70-х. После этого я осознал собственный стиль, собственную манеру письма, собственный путь. Потому что я глубоко убеждён: неважно, поэт ты или прозаик. Если можешь жить без письма — лучше не писать. Но если уже пишешь, ты должен сказать что-то такое, чего до тебя никто не сказал.

Максим Ходак: Спасибо. Вы окончили экономический факультет. Я по профессии юрист, но также изучал экономику, поэтому понимаю, из какой сферы вы пришли. Мне интересно, как человек с таким образованием приходит в поэзию. Что экономика дала вам как поэту, если вообще что-то дала?

Александр Коротко: Начну со второй части вопроса. Как поэту экономика не дала мне ничего. Она дала широкое образование, общие знания, определённый уровень эрудиции, но к поэзии это не имело никакого отношения. Так сложилось, что я поступил, окончил учёбу и так далее. Но хочу сказать: поэтами не становятся. Поэтами рождаются. Никакое образование — ни экономическое, ни даже специализированный литературный институт — не научит вас писать. Каждый, кто становится на этот путь, должен понимать, что образование или государство здесь ни при чём. Творчество — это индивидуальное призвание, целиком личное дело. Право творить даёт Бог. Он может его и забрать, но именно он его даёт. Поэтому экономическое образование не дало мне ничего в смысле поэзии. Оно дало жизненный опыт. Поэзия — это параллельный мир. Это что-то другое. Нет, как поэту она мне ничего не дала.

Максим Ходак: На вашем сайте есть фраза: «Поэт всегда находится на духовном и интеллектуальном пути. Если читатель не идёт рядом с поэтом, он ничего не получит от поэзии». Что должен сделать читатель, чтобы идти рядом?

Александр Коротко: Это очень сложный вопрос. Дело в том, что поэзия — это огромный труд. Поэзия, как и любое творчество, требует колоссальных усилий, прежде всего духовных. Когда мы спрашиваем, что должен сделать читатель, чтобы идти рядом с поэтом, то прежде всего это работа сердца и души. И я хочу подчеркнуть очень важную вещь. Не поэт должен искать читателя. Наоборот, читатель должен найти своего поэта. И когда читатель находит такого поэта, когда чувствует близость с ним, они отправляются этим путём вместе. Потому что понять сложного поэта, особенно великого поэта, — это огромный труд. Для меня он соизмерим с трудом написания самой поэзии. Это работа сердца и души. Это способность и желание резонировать с творческим видением поэта, с его воплощением — того поэта, которого вы выбрали и за которым идёте. Это очень особый труд — труд сердца и души. И труд интеллектуальный. И добавлю: это действительно труд. Когда-то я занимался альпинизмом. И если сравнивать с альпинизмом или скалолазанием, то это восхождение к духовным вершинам, вертикальное погружение в самого себя. И можно сорваться. Читатель идёт за вами. Это очень сложный маршрут, который требует огромной отдачи. И от читателя тоже — огромной отдачи. Великий художник всегда одинок. Прежде всего это одиночество, глубокое одиночество. Великие поэты глубоко погружены в себя. Понимаете? И мы с вами тоже читатели. Я пишу, но и читаю. Я тоже нахожу авторов, с которыми, в определённом смысле, живу. Мы ещё дойдём до Стуса и коснёмся этого. И, конечно, один из моих любимых писателей — Кафка. Я живу с его творчеством и могу вернуться к нему в любой момент. И всегда возвращаюсь. Таких писателей немного, но они есть. И это уже моя собственная работа как читателя Кафки.

Максим Ходак: Вы говорили о свободе поэта. Я хотел бы теперь поговорить о том, что происходит, когда эта свобода сталкивается с государством, которое, в конце концов, не слишком хорошо терпит свободу. Мы видим это сегодня вокруг, даже в Европе, которую считали свободной. Я живу здесь почти четыре десятилетия и вижу, как люди всеми силами пытаются уничтожить эту свободу. И вот мой вопрос. Рано или поздно каждый тоталитарный режим вступает в конфликт с настоящим поэтом. Исторически мы видим это в каждую эпоху, в каждом поколении. Что касается Стуса: он не призывал к насилию и не готовил заговоров. Его единственным «преступлением» было настаивание на праве говорить правду и оставаться свободным человеком. Я юрист, а последние годы работаю в сфере прав человека, поэтому это интересует меня профессионально. Этим я занимаюсь с утра до ночи. Почему диктатура так боится именно этого — не оружия, а стихотворения? В моих делах, например, диктатура боится в моих клиентах именно этого — правды, которую они высказывают.

Александр Коротко: Думаю, ответ на этот вопрос лежит на поверхности. Он довольно прост и в то же время не так прост. Диктатура воплощается в конкретном человеке — диктаторе, а каждый диктатор прежде всего боится инакомыслия. Я вспоминаю строку Максимилиана Волошина. Он сказал: равенство, как правило, отрубает ноги высокому, потому что не может заставить карлика вырасти. И каждый диктатор повсюду видит угрозу собственной власти, особенно в больших, сильных поэтах. Потому что что делает поэзия? Она обнажает вещи. Делает правду о диктаторе резкой, ощутимой, такой, которую невозможно игнорировать. Она всё обнажает. Потому что в поэзии, собственно, всё довольно просто. Есть слово. Бог создал наш земной мир и первого человека, Адама, словом. Слово обладает огромной силой, огромной энергией. Слова лечат. Слова могут поднять людей на борьбу. Они могут стать цунами, способным смыть любого диктатора. Именно поэтому диктаторы делают всё, чтобы изолировать, уничтожить и сломать ярких, выдающихся личностей, среди них и великих поэтов. Они представляют угрозу системе, режиму. Именно поэтому диктаторы их боятся. Это очевидно. Величайший дар, который Бог дал человеку при создании, — свобода выбора, дар, данный только нам. Говорят, что человек — это душа, которая говорит, и нам дана свобода выбора. Поэтому, конечно, для них это угроза. Это всё равно что приказать птицам не летать. Поэт не может служить власти. Если поэт служит системе, государству или диктатору, он не может полностью выразить себя. Нет свободы слова, свободы выбора, свободы духа. Понимаете? Ваш страх и тревога понятны. Именно так работала вся советская система. Психиатрические больницы, лагеря — Стус прошёл через всё это.

Максим Ходак: И это подводит меня к следующему вопросу. Советской империи уже нет. Возможно, что-то другое пытается её заменить, но той империи уже нет, а стихи Стуса остались. Это неизбежность или случайность? В те годы рукописи уничтожали, многое было утрачено.

Александр Коротко: Прежде всего, когда мы говорим об удаче, то почти приравниваем её к случаю. Для меня случай остаётся случаем. Феномен Стуса точно не был удачей или случайностью. Здесь не может быть и речи об удаче. Великие поэты, а Стус безусловно был великим поэтом, всегда опережают своё время, всегда старше своего поколения. Великие поэты способны заглядывать за горизонт. Когда они пишут, они работают не только сознательно, но и подсознательно. А есть поэты высшего порядка, которые порой пишут почти бессознательно. Такие моменты мы называем вдохновением. Ты что-то пишешь днём, вечером или ночью. А утром смотришь на рукопись и понимаешь: будто кто-то тебе это диктовал. Сам ты не мог бы так написать. Это глубокое, божественное прикосновение, то, что знакомо творческим людям. Поэтому, когда Стус жил в те тёмные, тяжёлые советские времена, он не думал обо всём этом. Сегодня его именем названы улицы и площади, его произведения издают и переиздают. А теперь, 4 сентября, даже появятся банкноты с изображением Стуса, как объявил глава Национального банка. Так совпало время. Просто совпало. Прошло меньше 50 лет, правда? И при этом годами было полное забвение. Поэтому, конечно, это не удача и не случайность. В искусстве не бывает удачи. Не в таком смысле. Это дорога, которая называется жизнью. Помните, был великий поэт советской эпохи Давид Самойлов. В определённом смысле он был представителем пушкинской традиции — в ритме, мелодике и так далее. И однажды, уже зрелым поэтом, он написал стихотворение из трёх строф, что было для него необычно. По сути, там говорилось о том, что каждый вечер более миллиона поэтов садятся писать стихи. Но если гений в тот день случайно пьян — всё напрасно. То есть это не удача. Это Божий дар.

Максим Ходак: Тогда возникает вопрос: когда этот Божий дар вошёл в вашу жизнь? Когда вы начали интересоваться Стусом, а затем — писать эту поэму? Когда вы впервые прочитали Стуса и что именно в нём заставило вас остановиться и обратить внимание?

Александр Коротко: Впервые я познакомился с поэзией Стуса, если мне не изменяет память, в начале 2000-х, и она произвела на меня сильное впечатление, но я не погрузился в неё полностью. Возможно, не хватало времени. Обстоятельств уже не помню. Позже, если не ошибаюсь, в 2016 году я написал эссе «Два Василия». Речь шла о Василии Стусе и Василии Симоненко. Оба были шестидесятниками. Симоненко тоже умер очень молодым — в 29 лет. Его избила милиция и так далее. Я написал эссе «Два Василия». А затем хорошие друзья из Венеции позвонили мне и сказали: почему бы тебе не попробовать написать поэму о Стусе? После того разговора всё произошло довольно спонтанно, почти случайно. Я начал внимательно всматриваться в поэзию Стуса, и тогда меня очень поразила одна вещь, которая как поэту была мне особенно очевидна. У Стуса боль — человеческая, огромная боль — приобретает силу языка. Это чрезвычайно редкое явление, и для Стуса оно было очень характерно. Я работал с архивами и прочитал всё, что мог. А потом, честно говоря, ещё большим потрясением, чем поэзия, стали его дневники. Его дневники абсолютно чистые, абсолютно блестящие, просто блестящие. Говорят, что по-настоящему одарённый человек одарён во всём, и неслучайно в поэме я завершаю каждую главу фрагментами из его дневников. Они необыкновенные. Они меня потрясли. В начале 2019 года я начал писать поэму. Это отдельная история. Итак, примерно 2000-й — первое знакомство, затем, если не ошибаюсь, 2016-й — эссе о двух выдающихся шестидесятниках, Василии Стусе и Василии Симоненко. Потом тот разговор с друзьями стал толчком, и то, что началось случайно, превратилось во что-то неизбежное. Разговор был случайным, но из него совершенно естественно выросло это произведение.

Максим Ходак: И ещё один момент. Вы русскоязычный поэт, который пишет об украинском поэте, преследовавшемся, среди прочего, за украинское слово. Многие могут увидеть в этом парадокс. Я прекрасно понимаю украинский, но уехал из Украины примерно 34 года назад. По-украински говорю медленно. Многие могут увидеть здесь парадокс. Что бы вы им ответили?

Александр Коротко: Я такой же гражданин Украины, как и любой другой, кому сегодня трудно это принять. Я не могу изменить того факта, что родился в советской Украине, где многие люди говорили по-русски. Это просто часть нашей истории. Поэтому у меня есть такое же моральное право. Если звёзды сложились так, что Бог дал мне возможность написать эту поэму, то это был мой гражданский долг. Мне не в чем было себя упрекнуть. Стус был гражданином Украины. Я — гражданин Украины. И здесь есть ещё украинская полифония. Я свободно владею украинским. У меня с этим нет проблем. Я уже перевожу собственные произведения на украинский и так далее. Но думаю я по-русски, и именно на этом языке написал поэму. Почему я должен извиняться? Что плохого я сделал, написав эту поэму? Я понимаю, что мы переживаем абсолютно трагическое время. Война, всё, что с нами происходит. Сегодня мы живём в эпицентре человеческой боли и страдания. И я понимаю людей, которые сегодня не готовы это принять. Это военное время. Война меняет сознание людей. И я, как и любой человек, должен это учитывать. Я это понимаю. У меня нет ни обиды, ни негативных эмоций по этому поводу. Я написал поэму. Её перевели. И перевод очень хороший. Возможно, мы ещё поговорим о том, почему всё было сделано именно так. Но это моя жизнь. Именно так я реализовал дар, который дал мне Бог. Вот и всё. Не нужно это усложнять.

Максим Ходак: Теперь непосредственно о самой поэме и о том, как она построена. Как я это вижу, «Стус» — это не биография и не документальное повествование. Вы выстраиваете поэму как последовательность поэтических видений. Почему вы отказались от прямолинейного повествования?

Александр Коротко: Прежде чем объяснять, почему поэма построена именно так, я хотел бы сказать несколько слов о собственной философии и принципах написания больших поэтических произведений. Это не первая моя поэма. Я написал десятки больших поэтических произведений. Многие из них переведены и так далее. Как я работаю? Прежде всего нужен план. Но я всегда иду дальше. Меня интересует даже не сам план, а замысел. То, как замысел формируется в моей голове. Я хожу с ним, каждый день возвращаюсь к теме, внутренне её развиваю, держу всё это в голове. И именно замыслу я посвящаю 70–80 процентов всего времени до завершения поэмы. Так, например, писался «Стус». До формы и содержания мы сейчас дойдём. Шесть месяцев, шесть месяцев я работал над концепцией, планом, замыслом поэмы. И если замысел блестящий, то, поверьте, и воплощение может быть блестящим. Простите за слово «блестящим». Возможно, это звучит нескромно. Но саму поэму я написал менее чем за месяц. Почти как в запое: не выходишь из этого состояния, пока не закончишь. Но за этим стоит колоссальная работа. Так почему такая форма? Почему не прямолинейное повествование? Все мы родом из детства. Я любил смотреть в калейдоскоп и крутить его. Он и сейчас лежит передо мной. Это ведь мозаика, правда? Поворачиваешь калейдоскоп, и вдруг возникают удивительные, яркие, почти объёмные образы, так? Поэтому для меня способом передать судьбу, страдания и творчество этого поэта стала именно такая мозаика ярких эмоциональных образов, которые я пропускал через себя, словно электрический ток. Так я и пытался передать эту поэму, возможно, не совсем традиционным способом. Но важен результат. Возьмём живопись. Вы стоите перед картиной в галерее, не имея специальной подготовки или художественного образования. Какой здесь главный вопрос? Трогает ли вас картина? Заставляет ли остановиться? Когда мы говорим именно о поэме «Стус», которую вы издали, и за что я вам очень благодарен, мы на самом деле спрашиваем: задевает ли она вас, трогает ли? Эту форму я выбрал сознательно. Именно таким был мой замысел — пойти этим путём. Биограф, работающий в прозе, мог бы подойти к этому иначе. Но поэзия — это что-то другое, понимаете? Я не могу судить, удалось ли. Не мне это оценивать. Но выбор был сознательным, а не спонтанным. У критиков и литературоведов могут быть вопросы. Хорошо, я готов на них отвечать. Но я знаю, что создал и почему выбрал именно этот путь. Калейдоскоп, мозаика и своеобразная полифония. И всё существенное там есть. Есть Колыма и ГУЛАГ. Есть диалог с сыном. Есть разговор с бабушкой. Есть его отношение к родине и то, что она для него значила. Есть трагедия его судьбы. Страшная боль человека, который сознательно выбрал путь жертвы.

Максим Ходак: Да, большое спасибо. Проблема в том, что моих вопросов не становится меньше. Наоборот, вопросы, которые я хочу задать, будто становятся ещё глубже. Потому что в поэме вы реконструируете внутреннюю борьбу Стуса. Мне интересно, как один поэт входит во внутренний мир другого поэта, не присваивая, в определённом смысле, его голос.

Александр Коротко: Именно так.

Максим Ходак: Где для вас проходила эта граница?

Александр Коротко: Это чрезвычайно сложный и интересный вопрос. Чтобы ответить на него философски, я хотел бы начать немного издалека, а затем к нему вернуться. О чём здесь идёт речь? Вы очень точно это определили, потому что в определённой степени приходится говорить об эзотерике. О мистике, медитации, перевоплощении, даже переселении душ. И это чрезвычайно сложный вопрос. Как можно, хотя бы временно, оказаться в теле другого человека и погрузиться в его опыт? Это самое страшное, самое трудное и самое опасное. Должна существовать чрезвычайно тонкая граница, которую нельзя переходить. И как это объяснить? Большой художник должен обладать чувством меры и вкуса. Нужно знать, когда остановиться. А что значит остановиться? Это значит: ты написал произведение, дал ему отлежаться и в конце концов видишь, что уже не можешь ни убавить, ни добавить. Если бесконечно его менять, вспоминается простой образ — колодец. Мы черпаем воду, и в конце концов уровень воды доходит до ила. Если не оставить колодец в покое, не дать воде отстояться и снова набраться, она пропадёт. С поэзией так же. Принцип «не навреди» работает и здесь. Это неуловимое ощущение. Ты знаешь, что произведение завершено, слышишь это, чувствуешь. А что ещё подсказывает? Есть ещё один очень строгий инквизитор — чистый лист, который выносит приговор фальши, лицемерию, пафосу, наигранности и так далее. Это тоже часть перевоплощения. Это одна из самых сложных техник. Я часто думаю об актёрах и о трагических судьбах многих из них. Представляете, сколькими людьми им приходится становиться? И в какой-то момент они могут забыть, кто они сами. Иногда думаю, что я бы запретил эту профессию. Это может быть страшной травмой, почти своеобразным самоубийством души. Такой путь я выбрал. Так я это вижу.

Максим Ходак: Стус продолжает традицию духовного сопротивления в украинской литературе, и то, что вы только что описали, делает вхождение в его внутренний мир вдвое, в десять раз опаснее. Эта традиция начинается с Шевченко. Мы также издали «Кобзарь». Для нашего издательства это очень важная книга, и я вижу, что западные читатели интересуются ею, хотя постепенно. Они постепенно открывают для себя, кем был Тарас Шевченко, и вообще узнают, что такое Украина: что это отдельная страна, отдельная культура, отдельная нация, которая имеет право на существование. Это постепенный процесс. Чувствовали ли вы сами, что пишете в рамках этой традиции духовного сопротивления?

Александр Коротко: Конечно, я не Шевченко и не Стус. Моя задача, когда я взялся за это и начал развивать замысел и поэму, заключалась в том, чтобы написать о Стусе. Я не могу сказать, что был частью того процесса, но вот что важно. Я закончил поэму в 2019 году. Вы издали её, кажется, в апреле 2026-го, в этом апреле. Это значит, что я не писал её под политический момент. До меня никто не писал поэмы о нём. Не знаю, почему всё сложилось именно так. Для меня это до сих пор определённая тайна, потому что писать о такой сложной и многогранной личности, как Стус, настолько сложной, трагической и жертвенной, было нелегко. Конечно, я сам не был частью того сопротивления. Я никогда бы на это не претендовал. Но я хотел показать доступными мне поэтическими средствами, кем был Стус. Для меня лично это было чрезвычайно сложной задачей. И, конечно, когда я погрузился в него, это было очень тяжело, потому что дистанция между мной и Стусом была огромной, не говоря уже о Шевченко. Я ничего из этого себе не присваиваю. Я просто написал поэму, а когда произведение написано, когда книга уже существует, она больше тебе не принадлежит. Она живёт собственной жизнью, и провидение решает, что будет с ней дальше. Поэтому нет, я не был частью того сопротивления. Я не могу брать на себя право оценивать себя в таких категориях. Я просто написал о Стусе и хотел языком поэзии рассказать историю этого необыкновенного, невероятно одарённого, жертвенного человека. Именно это я пытался сделать. Удалось ли — не мне судить.

Максим Ходак: А теперь поэма доступна на пяти языках, и это подводит к следующему вопросу. Пятиязычное издание — редкость даже для нас. Сделать его на высоком уровне было очень сложно. Много переводчиков, редакторов, корректоров. Почему этой поэме были нужны именно пять языков? Хотел бы услышать ваше мнение.

Александр Коротко: Прежде всего я хочу ещё раз вас поблагодарить, потому что это была колоссальная работа. Обычно мы видим двуязычные издания: оригинал плюс, скажем, английский или французский. Здесь масштаб исключительный. И, возможно, это тоже не случайность. Возможно, мы не до конца осознавали это, пока я писал, или даже когда вы её издавали. Почему пять языков? Ответ прост. Переводчики, которые работали над этой поэмой, много лет до «Стуса» уже работали со мной. Было много других переводчиков, с которыми я сотрудничал, но впоследствии решил не продолжать работу. А когда я показал эту поэму Майклу Персглову для английского перевода, Анне Беднарчик в Польше и Алоису Вольдану для немецкого, процесс на самом деле начался с украинского перевода Ольги Ильчук. Это была огромная работа. Эти языки возникли естественно, потому что это были переводчики, с которыми мы уже очень многое перевели и пережили вместе. Кто такой переводчик? Как сказать проще? Прежде всего должна быть совместимость. Это как любовь с первого взгляда. Либо эта связь возникает, либо нет. Как говорит молодёжь: либо есть химия, либо её нет. Без этой совместимости недостаточно просто перевести точно, даже красиво. Если ты не понимаешь и не чувствуешь человека, а он не чувствует тебя, ничего не получится. Всё так просто. Я много лет работал с ними ещё до этой поэмы. Я очень рад, что они откликнулись, присоединились к поэме и помогли донести её до читателей на нескольких европейских языках. Так всё и сложилось.

Максим Ходак: Очень интересно. Теперь у нас есть ещё и аудиоверсия. Да, Майкл Персглов читает поэму на английском. Вы, наверное, её слушали. Совпало ли то, как она прозвучала, с тем, как вы слышали её внутри себя?

Александр Коротко: И здесь есть довольно мистическая история. Майк — необыкновенный человек, невероятно одарённый, с прекрасным английским чувством юмора и иронии. И когда вы решили, что мы можем сделать аудиокнигу, я обратился к Майклу. Он сказал: «Александр, я бы с радостью, но сейчас чувствую себя очень плохо. Недавно у меня случился сердечный приступ, поэтому я не смогу вам помочь». Я ответил: «Хорошо, Майкл, берегите себя». Мы попрощались. А через несколько дней он написал и предложил, чтобы поэму записала его жена Кейт Персглов. Она известная поэтесса и переводчица, опытная чтица. Я сказал: «Майкл, я вам доверяю. Если считаете, что так будет правильно — хорошо». Прошло какое-то время, и я получил первые две или три дорожки в его исполнении. Я сказал: «Майкл, я понял, что она не справилась». Это сложный текст, сложная поэма. Он сам её переводил. И ничего не сказав, он из последних сил пошёл в студию и записал её. Позже он рассказал мне: «Добраться до студии было трудно. Жене пришлось везти меня туда на такси, но я просто должен был это сделать». И какая была моя реакция? Я слушал запись не один и не два раза, а десятки раз. Я потрясён. Он нашёл именно тот резонанс. На английском это звучит настолько точно, что у меня мурашки по коже. Я бесконечно ему благодарен. Когда мы начали записывать первые главы, я показал их вам. Вы тоже одобрили. Помню, с каким восторгом вы отреагировали. Это сделало меня вдвойне счастливым. И всё сложилось. Это не может быть просто случайностью. Вот это и называется провидением.

Максим Ходак: Да, я слушал. И меня это очень тронуло. Теперь аудиокнига доступна практически везде, её можно скачать. И книга — и печатная, и аудиоверсия — появляется в момент, когда всё, о чём она говорит, снова стало нашей сегодняшней реальностью. Я никогда не мог представить, что моё поколение — новое, уже не такое и новое, но всё-таки не совсем послевоенное; я ещё помню Советский Союз, хотя был тогда ребёнком, — что все мы в той или иной форме вернёмся к тому, что можно назвать одним словом: тоталитаризм, во всех его различных проявлениях. И у меня к вам вопрос. Чему слова Стуса могут научить поколение, родившееся в независимой Украине?

Александр Коротко: Знаете, с начала войны я никуда не уезжал. Я остался в Украине. И каждой клеткой сердца и души чувствую то, что с нами происходит. Поверьте, интерес растёт, растёт среди молодёжи к поэме «Стус». Чему может научить нас Стус? Он учит необыкновенной жертвенности, необыкновенной преданности. Он учит любить свою страну без пафоса, без лишних украшений. Его язык очень сдержанный, очень жёсткий, и он обращается прямо к сегодняшнему дню. Он резонирует с нашим временем, с нашей трагедией. Стус никогда не был настолько актуален, и молодёжь это понимает. Сегодня молодые люди более патриотичны. Украина держится. Здесь уже ничего не нужно доказывать или объяснять. И молодым людям, возможно, больше, чем кому-либо, нужен Стус, и они откликаются на его слова. Это был огромный акт самопожертвования. В определённом смысле он сам выбрал этот путь. Он говорил: это судьба. Судьбу не выбирают. И он прошёл этот путь. Сегодня молодые люди это чувствуют и понимают. Они видят это в его поэзии, даже отдельно от его необыкновенной жизни. Там нет ничего декоративного, ничего искусственного, ничего, созданного только для того, чтобы впечатлить или запутать. Там сама жизнь. Никаких декоративных красок, только чёрное и белое. И сегодня мы живём именно в такой реальности. В определённом смысле он приблизил это время. Своей жизнью и своей смертью он вернул нам всё, что создал. Как говорил Булгаков, рукописи не горят. У Стуса очень многое конфисковали, и мы не знаем, сколько было утрачено. Но то, что дошло до нас, — действительно большая, огромная часть культурного наследия Украины. Он принадлежит Украине. И то, что его время наступило, что его время наступило, — чрезвычайно важно. Потому что он говорил, что человек должен жить только в свободной, независимой стране. Он говорил это и боролся за это. И теперь это наше время. За что борется Украина? За свою независимость. Украина ни на кого не нападала. Поэтому, конечно, он учит молодёжь и всех нас. Но постичь его, примерить на себя путь его жизни — почти невозможно. Я и раньше задавал себе вопрос: смог бы я прожить так, как он? Возможно, это не совсем правильный вопрос. Я бы не выдержал ни года, ни месяца, ни дня. Думаю, я бы не выдержал и часа. Я знаю, что не смог бы. Таков масштаб его духовной личности.

Максим Ходак: Спасибо вам за такие глубокие ответы. Я хотел бы завершить наш разговор стихотворением. Возможно, вы подготовили что-то, что могли бы нам прочитать?

Александр Коротко: Спасибо. Эта книга вышла в 2009 году. Это был цикл «Тихие песни». Там много произведений о ГУЛАГе, и я прочитаю стихотворение «На руинах». Ночь нависает над вечерней памятью. Ноева семья ждёт потопа. Напрасно толочь время в ступе. На руинах империи страха петухам приказали кричать во весь голос, провозглашая тридцатые в серых мундирах. А в лагере тюремный надзиратель нёс ночную вахту, снисходительно принимая новоприбывших в их новых квартирах. Бездомные детские жизни скользили под лёд, но голодные сны находили конфеты под ёлкой и щедрую горсть лесных орехов. Полстраны — в лагерях, полстраны — под следствием. Словно по льду, словно по стеклу ползёт муха счастья. Власть рабочих, крестьян и нескольких матросов — и охапка дождя. Наверное, это всё.

Максим Ходак: Спасибо. Мы беседовали с Александром Коротко о его поэме «Стус». Её выпустило Glagoslav Publications на пяти языках: оригинал, а также украинский, английский, немецкий и польский переводы. Книгу можно заказать на нашем сайте, онлайн и в книжных магазинах. Также доступны бесплатный фрагмент и аудиокнига. Поэзию автора, эссеистику и прозу можно найти на его сайте korotko-poetry.com. Александр, большое спасибо за этот глубокий и содержательный разговор. Спасибо.